Папа

25 апреля 2024 года

Сегодня 50 лет, как у меня не стало папы. Он ушел внезапно. Еще за день до этого утром он испек сырники на завтрак, и я побежала в школу сытая и довольная.
Свой последний он прожил в своей рутине. Как обычно, пообедал и запил обед чаем с маслом. Так он делал, «каб жирней было». Потом прилег после обеда, «каб сала каля пупа абвилося». Но никакого сала за всю жизнь не накопил - был невысокого роста довольно щупленьким. Занимался своими обычными делами - скот накормить, воды и дров принести, печь истопить.
Ночью он кряхтел, вставал, но нас не будил. Ему часто живот болел - хронический гастрит, постоянно гоняло в туалет. Бывало, так прихватывало, когда ехал в автобусе, что он просил остановить автобус.
Под утро он громко, стиснув зубы, застонал. Мама проснулась и разбудила меня. Велела бежать к старушке-соседке Матрене Степановне Левченко, которую все звали Левчениха, попросить ее посидеть с ним, пока мы коня с телегой приведем с фермы, чтобы папу в больницу везти.
Вернувшись через час, самое быстрое, что было возможно, папу в живых мы уже не застали. Левчениха грустно, просто и ласково сказала: «Умер, мой любимчик (это ее приговор был, похоже, как в Ирландии говорят, my love). Глазками обвел все вокруг, ничего не сказал и отошел. Вечный покой.»
Папа лежал в своей постели под одеялом с пододеяльником в черно-белые цветочки. Челюсть его была подвязана белым платком. Матрена Степановна знала, что, если так сразу не сделать, то потом челюсть окаменеет и рот так и останется открытым.
Это была первая смерть, которая пришла в наш дом и которую я увидела так близко. Я не помню, что я почувствовала и подумала. Со мной случился обморок.
Папу не вскрывали. Причина смерти была ясна - лопнул аппендицит. Думая, что это гастрит, папа в ту ночь несколько раз грел сковороду и клал ее, обернутую тряпкой, на живот. Потом, когда его тело мыли, заметили сожженную кожу на животе.
За две недели до этого трагического дня на кладбище в Совейках хоронили свояченицу Галины, Глашу. Глаше было всего 50 лет. Она умерла скоропостижно, Бог знает, от чего. Папа приметил березу на пригорочке недалеко от того места, где упокоилась Глаша и где уже лежал ее отец. «Як памру, палажыце мяне пад гэтай бярозай», сказал тогда папа.
Почти пятьдесят лет шелестела береза над папиной могилкой. Несколько лет назад ее спилили по старости. Деревья живут гораздо дольше нас, но, когда приходит их время, стареют, как мы. Скрипят и охают на ветру.
Мне очень жаль, что я струсила и потянулась за мамой в то утро. Пусть бы папа увидел родные глаза, когда в последний раз обводил своим взглядом свое земное жилище. Светлая память, папа. Спасибо тебе за то, что я есть в этом мире, за то, что, когда встал вопрос, быть ли пятому ребенку, ты твердо сказал: быть. Спасибо, что ты был в моей жизни целых шестнадцать лет. Ты нас любил и берег, так, как умел. Так, как тебя научили твои родители, о которых я ничего не знаю, кроме того, что твоя мама, моя бабушка Устинья к нам часто приходила помогать по хозяйству, ходила босиком до ноября и умерла у нас, прилегши отдохнуть на кровать. На той же кровати, у стенки, спала я, ее двухлетняя внучечка, последняя из тех, кого она увидела в жизни.
Ах, если бы только вернуть тот вечер, когда цвели яблони в нашем саду, и солнце клонилось к закату, и папа сидел на краю поля и с восторгом и умилением провожал еще один день своей жизни. Тогда он позвал меня, попросил сесть рядом и сказал: «Глядзи, Лора, мае сонийко ужо низка-низка, а твае высока-высока». Ага, кивнула я, мало понимая, что это значит, мыслями я была Бог знает, где. Сейчас я бы сама пришла и села с ним рядом, обняла его и долго молча сидела рядом. Если бы только…

Лариса Сардыко